14:25 

Мини "Больше слов, больше дела"

Anri Kohaku
today we fight
Заглушка слишком хороша, я не могла ее не утащить, но терудай я из текста уже убрала, так что теперь это только о Бонёне.
Написано для и из-за Рем. Давно обещала, наконец-то смогла) Превозмогала себя всю дорогу, потому что ну как это, живой же человек, как можно! Но будем честны, человек сам провоцирует.
Если вы не знаете, кто такой Бонён, то вы не видели дна можно посмотреть на его танцы вот здесь например.

Название: Больше слов, больше дела
Автор: Anri Kohaku
Бета:
Пейринг, персонажи: Пак Бонён/Ким Джорим (ОМП)
Категория: слэш
Рейтинг: NC-17
Жанр: романс, PWP
Размер: 2 730 слов
Краткое содержание: Они решают в первый раз попробовать по-настоящему.

Он – первый парень Бонёна после одиннадцати девушек и ещё пяти, которые не в счет. Он – Ким Джорим, лучшее, что случалось с Бонёном. Тот признаётся в этом и себе и ему, потому что говорить правду становится легко, стоит им остаться наедине, в доверительном вакууме, где есть только они и одни на двоих чувства.

– Хочешь чего-нибудь? – Джорим прижимается со спины, крепко обнимает, сцепляя свои руки так, чтобы из этого кольца невозможно было выбраться. – Чай, кофе, коньяк, любые комбинации из упомянутого?

Он притирается щекой к виску, говорит прямо над ухом, и у Бонёна в голове уже пьяным-пьяно.

– Нет. Давай сразу к делу, – отвечает он, нервно дёргая уголком рта, и оборачивается, оказываясь лицом к лицу.

Они стоят посреди гостиной Джорима, в полумраке комнаты с задёрнутыми шторами, чистые, размякшие после душа – даже одежда кажется чужой и ненужной – и с готовым планом на сегодняшний вечер. В первый раз попробовать по-настоящему. Бонён предложил сам, потому что знал – Джорим ждёт от него инициативы, пусть и намекает, и подталкивает в нужном направлении, даёт знать о своих собственных желаниях. У него-то опыт уже есть. Бонёну приходится долго собираться с духом и мириться с осознанием, что, когда они перейдут за пределы взаимной дрочки и минетов, ему интересней и спокойней быть именно снизу.

Сейчас поджилки предательски трясутся, хотя, честное слово, было бы отчего. И Джорим, и его прикосновения, и атмосфера здесь – это родное до самого дна сознания. И всё же Бонёна необъяснимо успокаивают именно мысли о далёком и отвлечённом. Он отводит себе минуту, не больше, пока целует Джорима, на то, чтобы сосчитать до десяти, трижды сбившись, и задержаться на произвольно мелькающих в голове кадрах.

Например, на прошлой тренировке в студии, когда, усевшись на полу с Джоримом и несколькими другими ребятами, слушали музыку, обсуждали планы и выбирали самую крутую песню для новой постановки.

Или когда ему так долго несли заказ в кофейне, что он успел и сделать селфи, и снять видео для инстаграмма, собрать простыню комментариев и поймать насмешливые взгляды других посетителей.

Или целый ворох разбитых на мозаику воспоминаний о рабочей поездке в Японию, откуда он вернулся вот только на днях. Эти отрывки особенно свежие, яркие, ещё звенящие в ушах непонятной, но мелодичной японской речью. Изнурительные часы мастер-классов и выступлений перемежались со свободным временем, когда можно было бродить с компанией или в одиночку с навигатором; как снег, ловить ртом облетающие лепестки сакуры; писать желания на храмовых табличках, зависать с уличными би-боями и би-гёрлами. Он несколько вечеров провёл на одной и той же площади, где под светом фонарей и живой бит танцевали брейк, крамп, вог, кажется, все отслоения хип-хопа и самые сумасшедшие смешения стилей. У Бонёна всякий раз открывалось второе дыхание и он стирал колени и ладони об асфальт, а натанцевавшись до полусмерти, наблюдал с парапета и жестами изъяснялся с местными.

Отпущенная себе минута истекает быстро, может, хватает и половины. Бонён прогоняет проносящиеся вспышками образы, и в голове становится тихо и пусто. Всё, что имеет значение, – здесь, рядом с ним.

Он улыбается в поцелуй, снова и снова уверяя себя, что готов. В том, что хочет, – не сомневается уже давно. Он выгибается, прижимаясь крепче, когда по спине проходят раскрытые ладони, чуть надавливая, будто давая знать, что он, Джорим, здесь и держит всё под контролем. Бонён благодарен за то, что осторожности в его касаниях не больше, чем обычно. В конце концов, пока что они делают только привычные вещи, и тело реагирует тягучим предвкушением.

Не в состоянии ждать без дела, Бонён забирается руками под футболку, оглаживает бока и крепкие мышцы живота. Фигура у Джорима идеальная – казалось бы, у кого в их студии не? Но только Джорим всякий раз доводит до головокружения, заставляет задержать дыхание и прикрыть глаза, чтобы, не отвлекаясь, собирать на кончиках пальцев жар его кожи и ощущения волнистых рельефов рёбер. Бонён постепенно задирает футболку выше, пока она не оказывается у подмышек, а потом стаскивает её совсем, следом избавляясь и от своей.

Руки Джорима задерживаются ненадолго на пояснице и спускаются ниже, ведут вдоль кромки джинсов вперёд, чтобы расстегнуть ремень и пуговицу. Пока он возится, Бонён снова тянется к губам, слегка прикусывает нижнюю, дразнит кончиком языка. Джорим отвечает совсем рассеянно, то кусается в ответ, то поддаётся, приоткрывая рот и позволяя вылизывать нёбо, пока слишком занят тем, чтобы избавить от штанов их обоих. Бонён не против вести. Целоваться он любит, делал бы это хоть целыми сутками, пока язык не отнимется. Он так и не отрывается от Джорима, когда тот начинает медленно, неуклюжими шагами теснить назад, к кровати. К тому моменту, как они валятся на покрывало, дыхание успевает сбиться.

– Позволь сегодня позаботиться о тебе, – шепчет Джорим, ни на секунду не переставая обшаривать его тело всюду, куда может дотянуться.

– Я тебе не девчонка, – Бонён смеется, даже пытается отстраниться из чистой вредности.

– Знаю. Именно поэтому буду особенно внимателен.

То ли от слов, то ли оттого, что губы мягко касаются ушной раковины, то ли всё же от самого звучания голоса внутри всё скручивается приятным спазмом. Голос у Джорима особенный. Одним таким голосом можно укладывать в постель. Когда он просто болтает, можно и не заметить, но едва они остаются наедине, он, как нарочно, – да определённо нарочно! – понижает тон, заставляет ловить каждую ноту, вслушиваться и тлеть. У Бонёна даже ответа не находится. Он откидывает голову, подставляя шею, и путается пальцами во вьющихся волосах Джорима, притягивая его ближе. Каждый влажный след на коже продолжает гореть непроходящей печатью. Когда второй рукой он вслепую тянется вниз, Джорим перехватывает запястье и вдавливает в подушку.

– Просто лежи и не дёргайся, окей? – говорит он, чуть отстранившись, чтобы заглянуть в лицо.

Веки у Джорима всегда тяжелые, будто полуприкрытые, и взгляд из-за этого получается вкрадчивым – мог бы отталкивать, если бы Бонён не знал, что за ним кроется.

Он фыркает, чтобы прогнать от себя смущение.
– Я тоже должен что-то делать, иначе ты не возбудишься и ничего не выйдет.

– Ты придурок, – ласково бормочет Джорим. – У меня уже стоит.

В подтверждение он притирается пахом к бедру Бонёна, и у того дыхание застревает в горле от ощущения крупного, совсем твёрдого члена под тесной тканью белья. Хочется прикоснуться, взять в рот до самых яиц, но указание не двигаться удивительным образом придавливает намертво. Зато от собственных промелькнувших фантазий сводит все мышцы, и Джорим справиться с возбуждением не помогает. Он приваливается сверху, на какую-то секунду замирает вот так – лицом к лицу, в миллиметрах от нового поцелуя, сжимает запястье, которое продолжал удерживать всё это время, чуть крепче и отпускает. Бонён оставляет руку лежать там же, на подушке, всё ещё чувствуя фантомную хватку.

– Мне достаточно просто смотреть на тебя такого, чтобы у меня встал, – произносит Джорим так тихо, будто доверяет тайну. – Ты же дьявольски красивый, ты в курсе?

Он сдвигается ниже, прослеживает неразрывную линию от плеч к животу, сначала руками, потом и приникая губами. Задерживается у ключиц, и Бонён невольно вздрагивает, когда он втягивает тонкую кожу между ними. Не думая, Бонён раздвигает ноги шире, чтобы Джориму удобней было улечься. Уже сейчас всё плывёт и вспыхивает цветными пятнами перед глазами. Отнимаются руки и связная речь, зато Джорим, обычно немногословный, сейчас не замолкает. Он утыкается носом в пах и продолжает говорить что-то неразличимое на слух – но хорошо ощутимое в каждом горячем выдохе, – прерывается, только чтобы собрать ткань трусов зубами, оттянуть и отпустить. Бонён замирает – кажется, даже сердце колотится не так ошалело, – от страха, что и чувствительную кожу случайно прикусит. Или что можно оттолкнуть, упустить хотя бы малую часть удовольствия.

Джорим прижимается щекой к внутренней стороне бедра, свежая щетина чуть заметно колется, но в таком состоянии даже это приятно. Он смотрит глаза в глаза и произносит, теперь уже совершенно отчётливо:

– До сих пор не верю, что могу вот так к тебе прикасаться.

Бонён беззвучно артикулирует “завались”, потому что прекрасно знает: сейчас его будут хвалить, а он – рассыпаться в пепел от стыда и невозможности – нежелания – это прекратить.

– Я каждый вечер дрочил на твои ноги в тех блядских джинсах. Ладно ещё если дыры только на коленях, но когда ты полностью выставляешь свои бёдра напоказ…

Он для наглядности оглаживает напряженные мышцы, от коленей до самой кромки трусов: как раз где-то там и заканчиваются открытые части на тех самых джинсах. Бонён отшутился бы, что на это и рассчитано. Что вот благодаря таким, как Джорим, видео и собирают миллионы просмотров. Но черта с два он сейчас способен на шутки.

– Мне хочется порвать их на тебе окончательно. Вид этих тряпок выносить ещё сложнее, чем если бы ты совсем разделся. Хотя… вру.

Джорим перестаёт ластиться к его ногам, садится и тянет за край трусов. Бонён приподнимается и выпутывается из них, не отдавая себе отчёт. Он растворяется в чужом голосе, который в сознании неразрывно сплетается с физическими ощущениями. Тон спокойный, ровный, а всё же иногда в нём прорывается несдержанность: в том, с каким нажимом перекатываются рычащие звуки. Если бы Бонён умел так же, он бы без конца повторял только одно: “Джорим”.

И это же он выдыхает на грани слышимости, уверенный, что не вложил и доли того, что имел в виду. Он говорит, просит:

– Джорим.

А думает, что хочет его ближе, рядом с собой, на себе, внутри себя. Эти мысли, которые долгое время появлялись с осторожностью и вопросом, сейчас – абсолютная уверенность.

Отстранившись ненадолго куда-то в сторону, Джорим укладывается под боком – к нему тут же тянет прижаться покрепче, чтобы чувствовать больше, везде и сразу. Он влажно целует в плечо и в скулу, прежде чем сказать:

– Знаешь что? – дожидается вымученного “м?” и тогда продолжает: – Люблю тебя.

Сдержать улыбку после этого невозможно. Бонён даже находит в себе силы приподняться, чтобы клюнуть его куда-то в подбородок – предел его манёвренности в данный момент.

– Смазка будет холодной поначалу, поэтому потерпи, пожалуйста.

Смысл слов доходит, только когда Бонён в самом деле ощущает это на себе. Его чуть ли не подбрасывает на месте, и только силой воли – и, вау, это достижение – он заставляет себя лежать спокойно. Ёрзает немного, сгибает колени и разводит ноги шире. Джорим одобряюще комментирует каждое его неловкое движение.

– Вот так, да, – выдыхает он прямо над ухом, пока скользкие прохладные пальцы неторопливо и широко гладят между ягодиц. – Расслабься.

– Я в курсе, – отпирается Бонён рефлекторно.

– Просто напоминаю.

Джорим смеётся. Смеётся над ним. Снисходительно и ласково. Мудак. Бонён думает, что если бы здесь достаточно было взять и напомнить, то какие вообще проблемы. Однако очевидные слова и правда действуют, распутывая внутреннее напряжение, скорее нервное, чем физическое, то, о котором до конца не догадываешься, пока оно не отпускает. Бонён переводит дух.

– Всё в порядке.

Он изворачивается, протискивает руку, чтобы обнять Джорима за шею, и тот приподнимается на локте, почти что прижимаясь лбом ко лбу. Переплетение их тел, каждая точка контакта ощущаются правильно и желанно. Всё это время Джорим продолжает массировать вход, иногда надавливая, не настойчиво, скорее давая привыкнуть, пока мышцы, наконец, сами не поддаются. Кажется, это всего лишь один палец, но внутри сразу становится полно и тесно. Бонён жмурится от неприятного тянущего чувства.

– Я давно хотел это сделать, так давно, – шепчет Джорим, отвлекая на себя внимание.

Вибрации его голоса растекаются по венам, а сам Бонён теряется в них настолько, что окружающий мир начинает воспринимать отрывочно, приглушённо, будто всё это – далеко от него и неправда. Он с удивлением отмечает, что пальцы в нём – кажется, не один – двигаются свободней, входят глубоко, и ему по-прежнему странно, но уже приятно.

– В другой раз, когда ты уже привыкнешь, я хочу проверить твою растяжку. И гибкость. Знаешь, ты так часто это делаешь в своих танцах: становишься на колени и выгибаешь спину. Я постоянно думаю о том, как беру тебя в этой позе.

Бонён не способен возразить этой стыдной чуши, хотя где-то в задвинутой далеко на второй план здравой части сознания поднимается протест. Но Бонёну хочется, чтобы Джорим не замолкал никогда.

– Удивительно, как ты можешь быть таким тихим и скромным по жизни и перевоплощаться в мою самую пошлую фантазию, когда танцуешь. Или вот сейчас.

Джорим слизывает испарину со впадины между ключиц, и у Бонёна вырывается полустон.

– Третий палец, – Джорим судорожно выдыхает, чем впервые явно выдаёт, как ему самому тяжело сдерживаться. – Ты такой податливый, с ума сойти.

Ощущения становятся привычными, Бонён уже не уверен, что когда-то было иначе, страшно или некомфортно. Удовольствие держится на грани – не приедается и не становится достаточно сильным, и он провел бы так вечность, до ломоты в суставах цепляясь за плечо Джорима.

Но рано или поздно тот должен остановиться. И останавливается, чтобы зайти дальше. Он убирает руку, и Бонён мычит нетерпеливо.

– Хэй, открой глаза. Посмотри на меня.
Бонён делает то, о чём его просят, хотя сфокусировать взгляд гораздо сложнее. Он ловит дрожащие отблески в чужих расширенных зрачках, и сейчас это самая устойчивая точка опоры для него. Он мажет пальцами по щеке Джорима, не зная, что хочет сделать, да и руки совсем онемели и не слушаются, но тот склоняет голову набок и сам прижимается к ладони.

– Я собираюсь продолжить, хорошо?

– Хорошо, – делится Бонён и согласием, и своим состоянием.

Когда Джорим поднимается и снова тянется за смазкой и презервативами, по коже сразу ползёт холод. Отсутствие распалённого тела под боком и тяжёлого дыхания, которое касалось шеи, – словно потеря чего-то жизненно необходимого. Тепло возвращается с тем, как одна рука накрывает колено, скользит выше по бедру. А потом, разом возвращая весь упущенный жар, Джорим укладывается сверху, накрывает своим телом. Он опирается на предплечье, а всё же его вес давит ощутимо: ни сдвинуться, ни вдохнуть полной грудью, и Бонёну правда вот так хорошо, чтобы между ними с Джоримом не оставалось расстояния.

Джорим сдвигается вперёд, и к входу плотно прижимается головка. По смазке и разработанным мышцам она без проблем, хоть и медленно, протискивается внутрь, и Бонён давится следующим вдохом.

Он видит, что Джорим открывает рот, но разобрать уже ничего не может – то ли способность соображать упала к нулю, то ли это Джориму стало сложнее связывать слова. Бонён обнимает его за шею, перебирает спутанные волосы и смахивает упавшие на лоб пряди.

Джорим двигает бёдрами на пробу, снова замирает, спрашивает:

– Как ты?

И Бонён впервые хочет попросить его помолчать. Просто, наконец, делать. Вместо этого он кивает, давая знак, что в порядке, но Джорим будто читает в одном жесте всё невысказанное. Дальше между ними остаётся почти тишина: судорожное дыхание, сердцебиение, хриплые сдавленные стоны и влажные звуки поцелуев.

Бонён просовывает руку, чтобы обхватить свой член, и ощущения от этого тесно сплетаются с удовольствием, которое прокатывается по телу каждый раз, когда Джорим толкается в него. Он дрочит себе рвано, беспорядочно, иногда замирая и вовсе забывая, не чувствуя, где его рука, где, чёрт побери, он сам. С ним впервые так – чтобы оргазмом, кажется, выкручивало каждую мышцу, каждый сустав пробивало разрядом. Он отдалённо догадывается, что не стоит настолько сжимать бока Джорима коленями, мешая ему двигаться, но сделать с собой хоть что-то не может. Кончая, он не фиксирует уже ничего, только проваливается в пустоту, которая наступает с тем, как напряжение переваливает за край. Только вынырнув обратно, захлёбываясь неожиданно холодным воздухом, Бонён понимает, что Джорим из него вышел и стоит теперь на коленях, ткнувшись лбом в его грудную клетку. Бонён онемевшими пальцами трогает волосы на затылке – и, будто очнувшись, Джорим поднимает голову, смотрит глазами, в которых такая пламенная бездна, что сердце сжимает спазмом.

– Можно я кончу на тебя? – спрашивает он.

Бонён невольно сглатывает и облизывает пересохшие губы. Он отвечает беззвучное “да”. Джорим разгибается, пошатывается неустойчиво; Бонён подставляет ему своё колено – хотя сам, даже лёжа, не чувствует под собой никакой твёрдой опоры, – и тот придерживается одной рукой, а второй стягивает презерватив и бросает его рядом с собой, не глядя. Он жёстко, в ровном темпе водит кулаком по члену, неотрывно глядя Бонёну в лицо. Тот отвечает на взгляд, улыбается лениво и в тот же момент чувствует, как на живот выплёскивается сперма. Джорим вздрагивает и замирает, но, пока ещё смотрит, пока не отводит глаз, Бонён решает показать ему ещё кое-что интересное – в нём со вторым дыханием играет азарт и желание продолжать. Он собирает пальцами сперму, свою и чужую вперемешку, задерживает руку у лица, дожидаясь реакции – Джорим вздёргивает бровь и глухо стонет, будто над ним здесь издеваются, – и тщательно облизывает, старательно, показательно, и делает это снова и снова, пока на животе не остаются только следы. Джорим всё это время держится не иначе как из последних сил, потому что, когда Бонён заканчивает с представлением, он валится рядом, подгребая его под себя. Бонён смеётся ему в плечо и считает необходимым поделиться:

– Я доволен.

Джорим ничего не отвечает. Джорим, наверное, достиг на сегодня всех своих разговорных лимитов и изъясняется, как ему привычней, – прижимая к себе ещё теснее, так крепко, что кости не хрустят лишь чудом.

@темы: fanfiction, живые люди, почеркушки, примечания автора

URL
   

__А-4__

главная