Anri Kohaku
today we fight
Участие в ЗФБ стало для меня большим стимулом снова взяться за творчество по Маги. Я исполнила то, что давно лежало в мыслях, зарисовках, до чего не доходили руки. Пусть некоторые из историй удалось написать не полностью, но вытащить из головы хотя бы кусочек из них - уже здорово, поставить наконец эту галочку.
Я начала забывать и снова вспомнила, за что так люблю творить по этому канону. Со всем его национальным колоритом - колоритами, - аллюзиями не только на другие страны, но и на другие времена, с дворцовыми интригами, королями и императорами, сказкой и магией. Я могу дать волю своему любимому стилю - выстраивать витиеватые конструкции и растекаться по тексту красивостями. Вернее стремиться к этому, а уж как получается не знаю.
В команде мне удалось познакомиться с замечательной бетой Реном Кусанаги. Отдавать свои тексты кому-то всегда страшно, если еще не знаешь, что это за человек и как он работает, но я получила понимание и бережное отношение к моему творчеству. Еще у меня случилось первое свидание вслепую с бетой) С Амь мы сошлись в дедлайн в гугл-доках, а потом встретились уже от дайри-аватарок как в индийском сериале. Это была незаменимая скорая помощь. С Крист работать уже привычно и приятно. Крист доводит мои тексты до наилучшего возможного варианта, а эмоциональные комментарии добавляют мне веры в себя. Спасибо вам всем ♡

Название: Langoth
Автор: Anri Kohaku
Бета: .elderberry
Размер: мини, 2.106 слов
Пейринг/Персонажи: Хакую Рен/Коэн Рен
Категория: слэш
Жанр: драма, ангст, ER
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Коэн будет помнить и возвращаться.
Примечание: 1) В тексте используются строки неизвестного китайского поэта, цикл «Девятнадцать древних стихотворений».
2) «Langoth» — (староанглийский) тоска человека, видевшего/познавшего Рай, который после всю оставшуюся жизнь ищет его отблески.

Давно остывшие уголья больше не испускали тепла, а поглощали его, втягивали из худых лучей света, сочащихся сквозь прорехи в ставнях. Коэн провёл пальцами по каминной полке, собирая пыль далёкого прошлого, которая — только тронь — взлетала и кружила, оседала, словно бы новая — но всё та же. И вокруг было не пепелище, а хранилище памяти, бездонный колодец, где вилась спиралью его прежняя жизнь.
Сметая подолом сажу с плит, Коэн прошёл вглубь и остановился у окна, заставленного грубо выструганными досками. Сквозь них он смотрел и видел, как когда-то сквозь мутные витражи, макушку зелёной вишни, чьи ветви щекотали бока замка.
В чужой спальне он чувствовал себя как дома, уютней, чем в собственной, из которой не было видно садов, расчерченных тропами, с нетронутым над ними небом. На его плечи легли руки Хакую, слишком жёстко для прикосновения любовника, будто он держал не живое тело, а оружие в преддверие боя.
— Эта весна может принести недоброе, — произнёс он.
Коэн повёл плечами, что могло бы значить и возражение, и согласие. Он знал — после зимы, как свежие побеги пробивали стылую корку земли, так крепла армия и её готовность двинуться в битву. В его собственном сердце разрасталось варварское предвкушение, молодая беспокойная сила.
Вдали под снегом томились Восточные равнины, безграничное поле чести, где не наступит мир, пока не прольётся кровь. Скоро топот тысячи ног и галопа снова сольются в один пугающий шум, скоро вновь станет страшно и горько, как должно быть на войне. Коэн готов был пропустить замечание Хакую, но тот продолжил говорить:
— Может быть, враг не там, где мы ожидаем его застать.
Коэн встал спиною к вишне, к грузной стене, опоясавшей дворец, к бледному солнцу, тут же теряя образ пейзажа. Все чувства обернулись двуликим существом: первый разум тянулся к искушению не заметить спрятанный в словах смысл, а второй не терпел оставаться в неведенье. Помедлив немного, он сдался последнему и больше не мог делать вид, что не слышит незнакомой тревоги.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, стараясь придать голосу серьёзность, заслуживающую ответа.
Он пригладил ворот кимоно на груди Хакую, а тот перехватил его кисти, поднёс к лицу сперва правую, потом левую, оставляя немые поцелуи, и наконец прижался к губам. В то прозрачное утро самое важное осталось непонятым, возвращаясь в памяти много позже, как залежалая пыль, подхваченная сквозняком.

За спиной косыми балками развалился призрак постели, наполовину упрятанной в нише. Коэн приблизился, замешкался, вглядываясь, не изъело ли время её сильнее. Но время проявляло жалость или просто брезговало остатками. Присев на край, Коэн закрыл глаза, сдаваясь усталости, что терпеливо ждала, пожалуй, слишком долго.
До пожара — думал он — отдыхать здесь было приятней. На этой кровати, спелёнатой тяжёлым балдахином, который посреди студёных покоев хранил остров тепла и огораживал от прислуги, что по утрам кралась мышиной поступью и исчезала, оставив чашу для омовений да чистые одежды. Свои вещи, смятые как ненужное тряпьё, Коэн складывал в ногах, там, где никто не увидит, а башмаки воровато задвигал под кровать. Слуги молчали только в присутствии вышестоящих, а между собой позволяли любые темы, и чем дальше от их собственной жизни — тем охотнее. Сплетни окутали всё вокруг паутиной, и Коэн не хотел добровольно впутываться в неё сильнее, хотя не сомневался — им и без доказательств всё известно, где он ночует и с кем просыпается.
На постель опустился Хакую — Коэн слышал сквозь бесцветную вязь дремоты, из которой выбрался чувствами, но не волей. Хакую провёл ладонью, с силой нажимая на каждый позвонок, оттянул ворот и коснулся губами меж лопаток, другою рукою накрыл шею, разминая мышцы. Коэн потянулся, до дрожи изогнул спину, чтобы собрать и отпустить всё напряжение разом.
Когда он приподнялся, замкнутое пространство ниши показалось таким тесным, что поцелуи становились неизбежностью. Он повалился назад под чужим весом, а потом то оказывался сверху, то снова утопал в шёлковых покрывалах, и в эту борьбу они оба вкладывали столько же ярости, сколько и любви. Коэн боялся тревожить ночную тишину, но, оставаясь немым, ещё отчётливей различал звук соприкосновенья тел, шорохи, шёпот.
«Знаешь…»
Дыхание и шум крови в ушах.
«Я не хочу…»
Эхо голоса в собственных мыслях.
«...когда-нибудь причинить тебе боль».
Коэн захлёбывался душным воздухом, запрокидывал голову, когда пальцы ненароком тянули за спутанные пряди, а всё никак не мог вспомнить значения слова «боль». Единственное, что продолжало существовать, — Хакую, которого он видел и чувствовал, и эта тесная постель для них двоих, ограждённая от всего мира.

В другое время, когда с Хакую ночевали наложницы, занавесь оставалась распахнутой, привязанная к столбикам по углам кровати. Коэн знал, потому что спросил. Он спросил, потому что видел.
В вечер, когда не было повода и договорённости, Коэн пришёл к спальне Хакую — сейчас он не вспомнил бы для чего. Даже расслышав смех и звонкий тягучий голос у закрытой двери, он не остановил себя, словно следовал заранее прописанным действиям, которые менять слишком поздно.
Завидев его, наложница притихла, но больше ни в чём не выказала стыда. Она выглядела нежной и чувственной, её груди покачивались вместе с кисточками цветных заколок в волосах, а на больших, круглых бёдрах проступали и тут же исчезали мягкие линии.
Другая сидела на скамейке, сложив локти на край постели, и затупленным ножом резала яблоко, потом вытянула руку и тронула Хакую за запястье, чтобы привлечь внимание. И за этим жестом последовал взгляд Коэна, тут же замирая, прикипая к одной точке. Посмотреть Хакую в лицо он так себя и не заставил.

Только эта кровать, разбитый призрак, косые балки, стояла ещё на месте. Всё остальное огонь проглотил без остатка, прожевал с жадным хрустом, а обратно выплюнул лишь пепел. В дальнем углу бесцветные ширмы, похожие на пустые холсты, прятали от взгляда кувшины и полотенца и широкое ико для кимоно. От угла до угла разлился красным цветом ковёр. Рамы деревянного кружева на окнах и под потолком. Книги и свитки. Панно с рядами иероглифов, что невольно притягивали внимание, заставляли читать застывшие в вечности строки вновь и вновь. Огонь стёр каждую из этих вещей, только память оставалась неприкосновенной. Та часть души, забальзамированная в своём семнадцатилетии, как тогда способна прочесть без ошибки с растянутого на стене панно:
«Ни один человек
не подобен металлу и камню,
И не в силах никто
больше срока продлить себе годы».
Коэн перечитывал стих, пока Хакую размышлял над следующим ходом. Он сидел боком к столику для го, откинувшись на подушку, — кимоно опало с согнутых коленей, обувь в беспорядке лежала рядом. Он выглядел расслабленно, не так, как во время игры с учителем или гостями дворца, когда просиживал часы с прямою спиной. Но даже так он оставался внимателен, лишь изредка уступая партию Коэну.
Когда он опустил руку в чашу с камнями, те отозвались стуком таким же приятным слуху, как рокот набегающих на берег волн или треск поленьев в камине. Он замер, ещё раз обдумывая ход, и его рука парила над доской, словно птица в потоке тёплого воздуха, с гладким белым камушком в клюве — между указательным и средним пальцем. Во время игры в го руки Хакую преображались, казалось, становились меньше, тоньше, пропадали из виду грубые мозоли и грубая сила.
Он опустил камень и подвинул вперёд — ещё одно мойо спасать слишком поздно.
— Как в жизни, так и в игре, — сказал Коэн, теряясь между досадой и восхищением. — Истинный правитель.
— Я всего лишь сын своего отца и продолжатель его дела, — Хакую ответил так быстро и так спокойно, словно ждал этих слов. — Некоторые бы не согласились с таким выбором судьбы.
— Завистники?
— Может быть.
Коэн чувствовал, что суть разговора, едва лишь обозначившись, утопает в шелухе небрежных слов. Но прежде, чем он успел ухватиться за неё, Хакую окончательно оборвал нить.
— Ты сам разве никогда не хотел бы занять это место?
Коэн молчал, а потом, не вставая с колен, обогнул столик, переместился ближе, склонился и поцеловал босую ступню. Не поднимая головы, всё так же согнувшись к полу, как раб перед боготворимым хозяином, он сказал:
— Моё предназначение и единственное желание — оберегать мир в могучей и великой империи, которую приведёте к небывалым вершинам и которой править будете вы, первый принц и престолонаследователь Рен Хакую. И каждый, живущий под небесами, не сможет не признать, что нет более достойного правителя, чем вы, — и только закончив, перевёл дух.
Он ждал пренебрежительного смеха в адрес всего, что произнёс, не думая, напрямую облекая в слова преданность из глубины сердца, но Хакую слишком дорого ценил любые свои эмоции, чтобы растрачивать их так просто. Коэн поцеловал косточку на щиколотке и лишь тогда разогнулся.
— Разве что императора Хакутоку тебе уже не превзойти, — добавил он в отместку за тишину.

В те годы Коэн смеялся много, за них двоих. Иногда казалось, что именно это мешает ему быть старше. Даже в сумме с двумя своими джиннами он не мог приравнять себя к Хакую, всегда оставался младшим братом, уже сильным воином и многообещающим стратегом, но всё ещё в чём-то ребёнком. Он легко поддавался радости, обиде и гневу — потому что любил чувствовать, и это любил в нём Хакую, он знал.
— Этих сектантов становится слишком много. — Он толкнул дверь, влетая в комнату. — Такое чувство, что куда во дворце ни плюнь, попадёшь в занавешенное тряпкой лицо. Хакую?
Сквозняк от захлопнувшейся двери ударил хвостом и упал в капкан бумажного фонаря, едва не потушив огонь. Предчувствие не давало Коэну переспросить или сдвинуться с места, пока в дальнем углу не ожил нарисованный тенями на ширме человек. Силуэт повёл руками, склонился, а через миг Коэн был там, не дышал и не думал, испуганный и злой, он отбросил ширму в сторону.
Хакую обернулся, должно быть, ещё на звук шагов. Должно быть, собирался что-то сказать. Сказать: «Погоди минуту».
— Я не переношу разговоры, в которых не вижу собеседника, — произнёс он. — Это не могло ждать?
Он продолжил снимать с себя одежду, имперские знаки принадлежности, пока не остался в одном только собственном теле, которое в отсветах лампы принимало гнойно-жёлтый оттенок, а ночное кимоно, накинутое после, казалось погребальным одеянием.
Коэн не мог прогнать чувства, что виноват во всём: и в том, что потревожил чужой ритуал, и в том, что к вечеру краски становились грязными.
— Я уберу, — сказал он в стену.
— Не нужно, каркас сломался. Завтра заменят.
— Извини.
Хакую подошёл ближе, провёл невесомою рукою по его волосам, собрал их в одну копну, приятно задев шею, и снова отпустил.
— Мне тоже это всё не нравится.
Он смотрел сверху вниз, а потом притянул к себе и уже тише, мягким шёпотом, спросил:
— Останешься сегодня?
— Я собирался зайти только ненадолго, повидать тебя.

Пока на верхушке неба вызревала полносветная луна, они отгоняли друг от друга сон, бережно слово за словом тянули разговор, когда вдруг Хакую сказал, что собирается покорить подземелье.
«Это слишком опасно. Ты должен беречь себя. Ты ведь будущий правитель», — едва не сказал Коэн. Только это были чужие фразы, которые так хотелось присвоить, а всё же он не мог. Он думал иначе: что Хакую сильный, что его решения разумны.
— Я возьму нескольких людей, которым доверяю. Остальным во дворце, особенно — хм, как ты сказал? — сектантам знать об этом нельзя.

Подземелье Коэн покорил вместо него. В 22 года — в возрасте, когда это собирался сделать Хакую. Когда Хакую погиб, так и не заполучив исцеляющую Феникс. Держась за рукоять меча, Коэн не раз произносил, подобно молитве, направленной в пустоту: «Этот меч должен носить ты. Этим джинном должен владеть ты. Избранным королём должен стать ты».

В дверь постучали.
Коэн поспешно отвернулся, бросив неоконченный поцелуй, с неприятным удушьем, как если резко останавливаешься во время бега. Он рассеянно глядел во двор, пытаясь зацепиться за какую-нибудь деталь, чтобы не выдать себя, их обоих. Сквозь паутину раздетых ветвей он видел прислужника, что сметал опавшие листья. Под сухим настилом ещё держалась зелёная, по-летнему сочная трава, которая замёрзнет непременно этой ночью — думал Коэн — без тепла своего укрывала.
Краем глаза он наблюдал открывшуюся дверь. В комнату вошёл Хакурен, поспешно приблизился — Коэн хотел поклониться, но он будто не заметил вовсе — взял Хакую за руку и увёл в сторону. Их лица были близко, Хакую кивал и хмурился. Коэн заставил себя не смотреть, но казалось, даже зрение пытается слышать, уловить хотя бы слово. Его не просили уйти, и Хакую сразу же расскажет, в чём дело, только ждать становилось невыносимо. Шёпот касался его слуха, уже растеряв весь смысл, обратившись в шум, неровный, суетливый, напряжённый.
В едва наступившем молчании раздались шаги, и, обернувшись, Коэн видел Хакую стоящим в дверях. Тот замер у порога, будто только вспомнив, что был не один, оглянулся через плечо — лишь ненадолго их глаза встретились — и склонил голову в знак прощания или просьбы прощения.
Коэну больно признавать, что это последний раз, когда он видел Хакую. Он остался в пустующей комнате — с тех самых пор и навсегда — остался совершенно один.

В дверь постучали.
Коэн отнял руки от лица, медленно и тяжело. Боль в висках разгорелась живее. Ему казалось, он задремал, и, наверное, слишком надолго, если за ним пришли даже сюда. Не нужно было отвечать или позволять войти, всё, что требовалось, — вернуться.
Он огляделся ещё раз: незаметно через окна перелился мрак, и комната теперь ещё более напоминала себя. Единственная неотреставрированная после пожара за все эти годы.
Коэн прошёл к выходу, снова неосознанно коснулся каминной полки, подоконника, замер, взявшись за дверную ручку, уже чувствуя, как его душу вытягивает наружу.
— Мой дом, моя память, — выдохнул он без голоса.
Толкнул дверь и ступил за порог, оставляя всё позади.

Название: Несмотря на
Автор: Anri Kohaku
Бета: .elderberry
Размер: драббл
Пейринг/Персонажи: Муу Алексиус/Юнан
Категория: слэш
Жанр: повседневность
Рейтинг: PG

Он — взрослый, которому снится ребёнок. То, чего он никогда не мог видеть со стороны, разворачивается перед глазами, как на сцене театра, только вместо ярких огней — слепая темнота и пятно света вдалеке. Растрёпанный, рыжий — сам как огонь — мальчишка бежит прочь, оставляя дом позади, но, куда бы ни повернул, свет в единственном окне снова оказывается на пути. Выбившись из сил, он опускается наземь и принимается ногтями обдирать запёкшуюся кровь, отчего порезы, покрывшие ступни, жгут совсем свежей болью. Если присмотреться, то раны начинают ползти вверх, до самых коленей, алыми трещинами по живой плоти.

Муу закрывает глаза, а боль всё не утихает, пронизывая насквозь, хотя он всего лишь зритель. Если какая-то его часть потеряна в этом лабиринте без стен, то он не стал бы возвращаться, бросил бы её как чужую — и всё же он чувствует слабость и дрожь. Чувствует на руке тесный железный браслет с цепями достаточно длинными, чтобы не видеть, откуда они тянутся, и слишком короткими, чтобы считать себя свободным.

Когда он поднимает веки, оказывается собою полжизни назад, стоящим на пороге хижины, щурящимся на лампы без фитилей и масла. Здесь он впервые встретил Юнана, который старше его на целую вечность, который пахнет сухой травой и имеет такую тонкую кожу, что становится за него страшно. Который улыбается незнакомцам, будто знает их тайны. Но первей всего Муу заметил пшеничную косу, не столь красивую и мягкую (и не нужно прикасаться, чтобы знать), как волосы госпожи Шахерезады, но задевшую за живое бледным напоминанием. Он едва не дал себя подкупить.

На самом деле как тогда, так и теперь, по загривку бегут мурашки, если этот человек рядом. Своей звериной половиной — то, что другие назвали бы интуицией, а он считает инстинктами, — Муу ощущает необходимость оставаться настороже, разумом — понимает, что Юнан никогда не доверит все свои мысли, мотивы, ориентиры. Даже ему. А тому, кто не доверяет, веры нет. Однако сколько не складывать половину к половине, его целое, сквозь предосторожность, скептицизм, осмотрительность, тянется к Юнану, и Муу свыкается со всеми неуютными чувствами от встречи к встрече.

Он шагает внутрь комнаты, к пустым креслам и потухшему камину, осматривается, действуя уже почти осознанно, и когда слышит назойливый голос горлицы из того, настоящего мира, просыпается окончательно — не из-за шума, а по воле привычки, потому что внутри него часы работают надёжней, чем солнце.

Он удивлён совсем немного, отмечая рядом чужое присутствие и пальцы, сжавшие его запястье. На одеяле, свернувшись клубком так, что лица не видно, лежит Юнан, а треть всей постели занимает его растрепавшаяся коса. Вещи — куртка, сапоги, шляпа, всё то, что вросло в его образ так же прочно, как голос или походка, — должно быть, где-то в комнате, и весь в белом он выглядит неожиданно худым, ещё тоньше, чем мог бы казаться совсем без одежды. Муу свободной рукой прикасается к его пальцам, но не пытается разжать и освободиться, просто проводит поверх дальше, вдоль зеленоватой линии вены на предплечье. Не будь Юнан старым лисом, который, не притронувшись к замкам, вламывается в чужие покои и чужие жизни, Муу поверил бы сейчас в его беззащитность. Но он не решился бы даже сказать наверняка, спит ли тот или притворяется. Муу разравнивает пряди, сбившиеся ореолом вокруг его головы, мягко проводит костяшками по виску, щеке. Когда доходит до подбородка, Юнан ворочается, вытягивается во весь рост и утыкается лицом в подушку, не удостоив ни взглядом, ни своей обязательной улыбкой.

— Уже пора? — только и спрашивает он.

Будто каждое утро начинается именно так. Муу пытается вспомнить, в какой момент Юнан решил, что предупреждать о визите, здороваться и извиняться — это всё между ними лишнее.

— Почти рассвет, — отвечает Муу и тянет за светлую прядку, заставляя Юнана повернуть голову. В глазах у того усталость, серый туман и просьба. — Дела не ждут.

— Ты никогда не умел благодарить. Я вот всё ради тебя бросил и пришёл.

Муу выдыхает с тихим смешком. Оспорить всё за раз не получится, и, в конце концов, он говорит:

— Не ври, у тебя нет дел.

Его фраза — последняя. Юнан упрямо продолжает держать за руку, и Муу думает: «Ещё десять минут, не больше», обнимает его и утыкается носом в светлую макушку.

Название: Этим утром
Автор: Anri Kohaku
Бета: Амь
Размер: мини, 1.512 слов
Пейринг/Персонажи: Хакурю Рен/Джудал
Категория: слэш
Жанр: PWP, ER
Рейтинг: NC-17
Предупреждения: бондаж, в легкой форме садо-мазо и асфиксия
Краткое содержание: Утро выходного дня и альтернативные виды бондажа.
Примечание: таймлайн где-то времен императорства Хакурю

Этим утром Хакурю не спешил приступать к делам, он накинул верхнюю кофту ханьфу прямо на халат, в котором спал, обулся и вышел в коридор. В этом крыле замка никто не мог бы увидеть его кроме прислуги или Джудала, чья спальня находилась неподалёку. Обычно в это время Джудал уже не спал — он просыпался рано, но появлялся к завтраку поздно, тратя долгое время на то, чтобы привести себя в вид, который ему бы понравился.

Когда Хакурю приоткрыл дверь — увидел Джудала, сидящим на подушке перед столиком со всеми его бесчисленными украшениями, которые он носил редко, с кремами в прозрачных баночках, гребнями, ароматными маслами, белилами... Большинство из вещей вынималось каждое утро из ящичков, а потом пряталось обратно. Некоторые достались в дар, другие — будут подарены кому-то.

Хакурю шагнул внутрь комнаты, и, заметив его, прислужницы тут же оставили работу — бросили длинные пряди, которые вычёсывали щётками, — чтобы поклониться. В отражении трёхстворчатого зеркала мелькнул недовольный взгляд, но только лишь на секунду. Джудал рад был его видеть. Почти всегда.

По взмаху руки девушки поднялись и тихо вышли, оставив их наедине. Уже после Джудал обернулся и скривил губы.

— Какого чёрта? Мы только начали.

— Сердишься? Правда?

Опустившись на пол у него за спиной, Хакурю повернул голову Джудала за подбородок, кончиками пальцев коснулся щеки, почти не чувствуя гладкой кожи, глядя, словно посторонний, как та слегка проминается от давления протеза.

— Конечно. В ярости. Прощу тебя, только если сделаешь всё за них. — Джудал прикрыл глаза и прижался к ладони, ластясь.

Его лицо умело принимать столько разных выражений, сколько оттенков приобретало небо в течение суток. Раньше Хакурю не замечал ничего, кроме отталкивающей лукавости, а теперь ловил вниманием каждую крохотную морщинку, говорящую о недовольстве или радости. Он изучал и запоминал весь спектр от презрения до покорной влюблённости и вариации внутри каждой из эмоций. Наблюдение раскрывало черты чужого и заново знакомого человека, а временами казалось вдруг, что перед глазами собственный портрет.

— Мне так нравится больше. — Он притронулся губами к закрытому веку, улыбнулся тому, как Джудал попытался сморгнуть поцелуй. — Когда ты без косметики.

— Она подчёркивает… Типа придаёт выразительности моим… — ворчал Джудал, но не мог закончить ни одной фразы.

Хакурю перехватывал слова прямо на языке, слизывал и глотал их до того, как зазвучат. Они горькие и кислые, как мякоть грейпфрута, и будили голод так же легко.

— Помолчи. Косметика, причёски и одежда не делают тебя лучше. Ты мне нравишься без всего лишнего.

— Тупые комплименты.

Джудал запрокинул голову, сдвинул ворот, подставляя самые чувствительные места: они выделялись широкой светлой полосой вокруг шеи, обрамлённые ярко-розовыми краями. Следы не сходили за ночь, въелись, как татуировка.

— Украшения только уродуют тебя.

Он накрыл рукой отметины. Джудал глубоко вдохнул, и хватка стала крепче. Даже невосприимчивый протез улавливал движение кадыка и напрягшиеся сухожилия, воображение дорисовывало дрожь учащённого пульса. Хакурю следил за приоткрытым ртом, хватавшим воздух, который сразу же застревал в горле, потом перевёл взгляд ниже, на жёлтые пятна под ухом. Рядом с новыми синяками эти будут уже совсем незаметны.

Когда он отпустил руку, Джудал откинулся назад, приваливаясь к нему спиной. Ресницы блестели от влаги, а губы пересохли и гнулись в кривую улыбку.

— Кто бы мне говорил про уродства. На себя посмотри.

Джудал повернулся на бок и поверх ткани вывел выученный наизусть узор шрамов на груди. Он приподнял бровь и скалил зубы уже в открытую. Мысленно досчитав до трёх, Хакурю оттолкнул его от себя — зазвенело стекло, пара колец укатилась в другой угол комнаты. Джудал дёргал плечами, и халат сползал ниже, а предметы на столике гремели каждый на свой лад. С каждой секундой всё крепче становился запах роз, нещадно забивая не только обоняние, но и любые другие чувства.

— Чёрт. Чёрт! Оно было редкое!

— Ты им не пользовался. — Хакурю поднял осколок, пачкая пальцы в масле, и отбросил его в сторону. — Осторожней здесь, не порежься.

Он наклонился к Джудалу, обнял за талию, забираясь под складки ткани той рукой, что была жива, чтобы гладить и царапать. Всюду мешались волосы, раскинувшиеся тёмными волнами — ещё один отпечаток надуманного образа, заломы от завязок косы. Джудал откидывал их назад, а те снова навешивались на лицо, путались, стягивали петлями, липли к губам. Даже когда он остался без одежды, этот кокон укутывал до самых стоп.

— Посиди смирно, — шепнул Хакурю, не выдержав.

В ответ раздалось вопросительное «хм», а поймав в зеркале взгляд Хакурю, Джудал закатил глаза, но сразу же подобрал под себя ноги и выпрямил спину.

Гладкие пряди выскальзывали, как только казалось, что удалось собрать их вместе. Хакурю провёл несколько раз от затылка до самого низу, стягивая хвост, укладывая кончики один к другому. После разделил его пополам и потянул к себе руку Джудала, завёл её за спину. Тот сопротивлялся лишь частью и, в конце концов, принял то положение, которое от него ждали.

Волосы, как сотни тугих нитей, ложились мотками вокруг предплечья. Хакурю привязал к нему второе, скрутил узел и воткнул гребень, не давая распуститься.

— Оригинально, — прошипел Джудал.

— Я знал, что ты оценишь.

Придерживая за плечи, Хакурю уложил его грудью на столешницу, уже свободную от всего лишнего, склонился и лизнул выступающую кость лопатки, прихватил зубами. Джудал под ним ёрзал и пытался приподняться на коленях, сильнее прижимаясь к паху. В мыслях, одурманенных настойчивым ароматом разлитого розового масла, звучало эхо его дыхания, сбитого и неглубокого из-за боли, из-за неудобной позы, из-за возбуждения.

Оставшаяся часть волос змеилась по полу, закручиваясь причудливыми кольцами. Когда Хакурю подобрал их и потянул, Джудал глухо застонал сквозь стиснутые зубы, поневоле выгибая поясницу и запрокидывая голову. Вернуться обратно он не смог — зафиксированные вокруг щиколотки пряди удерживали его так, без возможности расслабиться. Одно колено уже съехало с подушки, стопа упиралась в пол, в попытке удобней распределить вес, но судя по напряжённым, резко очерченным мышцам на ногах — зря.

— Тебе удобно? — спросил Хакурю, притираясь к нему сзади, неспешно оглаживая бока и ягодицы.

— Пошёл ты. Очень смешно.

В его голосе злоба уступала дрожи, той, которую можно слышать, когда Джудал звал по имени и бездумно признавался в любви. Если в слова было сложно поверить, то дрожь и страсть звучали честно.

— Я серьёзно.

— Удобно, — смягчившись, сказал Джудал и добавил: — Флакон с синей крышкой сгодится.

Внутри оказалась вязкая мутная мазь с едва различимым запахом — по крайней мере, не сильнее аромата проклятых роз. Главное, пальцы по ней скользили и входили легко. Джудал переминался на коленях, расставляя их шире, раскрываясь больше, вдыхал с хрипом и выдыхал с голосом, взгляд плавал, ни на чём не задерживаясь.

Свободной рукой Хакурю прикоснулся к его животу, провёл вниз, нащупывая твёрдые сухожилия у основания бедра. Стоило ему увеличить давление, как Джудал дёрнулся, пытаясь уйти от прикосновения, и тут же всхлипнул.

— Тише, ты сам делаешь себе больно. — Хакурю погладил его по голове, большим пальцем массируя выемку на затылке, горячую и влажную от пота.

В такие моменты именно он решал, что будет чувствовать Джудал, как он должен реагировать, мог мучить его дальше или закончить всё прямо сейчас, пользоваться и играть. Но по одной единственной причине — Джудал сам этого хотел. Хакурю претили его грубые выражения: «трахаться», «драть как суку», но именно это он делал, от себя, как мог, добавляя ласки и уважения.

Развязав пояс на своём халате, Хакурю подался вперёд, он входил медленно, насколько мышцы были готовы принять его. Мысли путались, однако мелкие детали виделись чётко — капли на шее, след от зубов, побледневшие запястья, ямочки и полоска загара на пояснице. Яркий утренний свет выставлял всё напоказ, испытывая границы терпения.

Когда Хакурю перехватил Джудала за локти и потянул на себя, тот застонал, и ещё громче — когда сгрёб в кулак волосы, заставляя изогнуться. Джудал чертыхался, но получалось плохо, он перебивал сам себя, терялся на полуслове, будто забывал, что хотел сказать, а в ушах Хакурю всё заглушал шум крови и собственного сердцебиения. В ответ на каждый толчок дребезжало в своей раме зеркало, в которое Джудал ткнулся лбом, глухо ударялся о стену стол.

Хакурю завалился вперёд, накрывая своим телом, чувствуя, как в живот впиваются чужие ногти, мстительно соскребая кожу. Боль подхватывала удовольствие, резонировала, ударяла прямо в голову, на миг отбирая способность думать и двигаться. Кончив, Хакурю ещё какое-то время прижимался к Джудалу, а потом отстранился, увлекая того за собой, так, чтобы он сел. Он обнял его и лизнул ухо — Джудал вздрагивал от каждого прикосновения, — сжал в одной ладони член, а второй накрыл шею.

— Глубокий вдох, — посоветовал Хакурю, перед тем как придушить на несколько секунд.

Несколько секунд и несколько движений рукой хватило, чтобы довести Джудала до предела. Он притих и замер, закрыв глаза, сомкнув пересохшие губы. Скулы ярко выделялись, на виски налипла чёлка. Не удержавшись от желания прикоснуться, Хакурю поцеловал его в щёку.

Распустив узлы, он уложил Джудала на пол. Тот уцепился за рукав, дёрнул к себе, и пришлось отдать ему кофту, глядя, как расшитое вручную ханьфу превращалось в тряпку, которой Джудал вытирал ноги и живот, а потом бросил в сторону. Он улыбался расслабленно и довольно и водил пальцами по рельефному отпечатку от края столешницы поперёк грудной клетки. Всё его тело в отметинах — синяки, раскрасневшиеся колени, мелкий росчерк на предплечьях. И он будто специально прикасался снова и снова к местам, которые должны ещё болеть.

— Я позову прислугу, чтобы привели тебя в порядок. — Хакурю поднялся на ноги, завязывая пояс и одёргивая халат.

— М? Я думал, мы договорились, что ты всё сделаешь.

— Как видишь, у меня не особенно получается.

Он в последний раз посмотрел на Джудала, растянувшегося среди битого стекла и перепачканных вещей, бесстыжего и капризного. От которого уходить совсем не хотелось. Он наклонился, поцеловал протянутую ему ладонь и, ничего больше не сказав, вышел из комнаты.

Название: Марионетки
Автор: Anri Kohaku
Бета: Рен Кусанаги
Размер: драббл, 428 слов
Пейринг/Персонажи: Джудал, Хакурю Рен, Аль-Сармен
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: PG
Краткое содержание: Что скрыто под платками, завесившими лица приспешников организации.

Когда Хакурю замахнулся, Джудал испугался, что рука того дрогнет. Но секундой позже он корил себя за неверие — меч опустился ровно и стремительно, проходя сквозь тело Гьёкуэн, как сквозь воздух.

Со смертью старой ведьмы, с исчезновением её тела и рух показалось, что дышать стало легче, словно всю жизнь кто-то сжимал горло до ряби перед глазами. Джудал втянул воздух на полную глубину своих лёгких и улыбнулся, глядя на уставшего, замученного, но такого же свободного — освободившегося — Хакурю. Тот выпрямил спину, махнул рукой и неровным шагом двинулся к воротам дворца, который к концу битвы напоминал древнюю цитадель, заброшенную после разорительного нападения.

На улице, опустив оружие, замерли солдаты, украдкой, с безопасного расстояния ловили отголоски взрыва мирные жители. Всем им Джудал хотел крикнуть, срывая голос, разгоняя клубы пыли и дыма: «Склоните головы, невежды! Падите на колени перед своим правителем!» Но люди смотрели в страхе и недоумении, и только члены Аль-Сармен, которым удалось выжить в побоище, стягивались к воротам и замирали рядами тёмных фигур — после снятия барьера снова восстановившие силы, снова готовые преданно служить.

Хакурю начал сходить по ступеням, а в самом низу остановился и кивнул в сторону:

— Что с ними?

На лестнице, пав ниц, лежали двое из организации, как вышедшие из строя механизмы — бездвижные туши в струящихся складках балахонов, растёкшихся вокруг них, словно чёрные лужи.

— А-а, знаешь, большинство из них куклы, подделки, — ответил Джудал, направляясь в к ним, — но я заметил, что некоторых эта сучья ведьма питала своим собственным магой. Она вроде как подчиняла сознание живого человека или управляла мёртвыми. Жалкие.

Он с презрением пнул одно из тел, не жалея последних сил, ведь беречь их уже было не нужно: хотя бы на сегодня он выполнил всё, что должен. Тело тяжело перекатилось на бок, грязная куфия сползла со лба.

— Джудал, — недовольно окликнул Хакурю. — Идём.

— Да. Иду.

Противореча своим словам, Джудал опустился на колени. Рука сама собою провела по лицу лежащего перед ним человека, закрывая веки остекленевших глаз, в которых давно не осталось жизни. Он потянулся к другому, приподнял платок и поспешно одёрнул его обратно, а потом встал и пошёл прочь, оставив оба лица скрытыми под тканью.

— Ничего, они не жильцы, — бросил он с небрежностью.

Он нагнал Хакурю и всё твердил сам себе: забыть и молчать. В другой раз он не упустил бы возможности устроить яркое представление с болью, заботливо возделанной его руками. В другой раз, с другим человеком. Покой Хакурю был важнее, чем игры. Потому он сохранит тайну о том, как Гьёкуэн посмеялась над самой смертью, забудет, что видел мгновением назад отвратительные, изуродованные ожогами лица, не расскажет, что всё это время рядом, по тем же коридорам ходили неживые тела Хакую и Хакурена.

@темы: Magi: The Labyrinth of Magic, fanfiction, почеркушки, примечания автора